ВОПРОС ПРИНЦИПОВ: КАК ЗАЩИТИТЬ ЧАСТНУЮ СОБСТВЕННОСТЬ?
Представление о частной собственности является краеугольным камнем социальной философии, её «основным вопросом» (если считать, что основным вопросом философии объявлено противостояние идеализма и материализма). Наряду с институтами семьи и государства частная собственность выступает одним из трёх китов социальной анатомии человеческого общества в известном нам, историческом виде. Защита или отмена частной собственности выступают для различных политических движений фундаментальной задачей всей их деятельности.
Но если частная собственность так важна – то нужно же, согласитесь, как-то внятно её определить, понять, что она из себя представляет!
Между тем в тысячах томов о частной собственности нет главного, изначального, то есть её определения. Люди спорят, дерутся, даже убивают друг друга – при этом так и не определив, что они имеют в виду.
Существует простейшее определение частной собственности, вытекающее из её корнесловицы: ЧС есть то, что в частном собственном распоряжении у обладателя.
Ну, как бы логично, да? Но тут встаёт вопрос, о который сломали себе зубы все либералы (из тех, кто пытался на него отвечать): на какой минуте украденная собственность перестаёт принадлежать предыдущему владельцу, и становится собственностью вора? Вот есть собственность. Она в полном владении (обладании) частного, конкретного-персонального лица. А откуда она у него появилась?
А если он её, как модно говорить, «отжал» - тогда на него распространяется - что:
- «священность частной собственности»?
- или «неотвратимость наказания за покушение на неё»?
Или, как бы, вначале второе, а на сороковой минуте – первое? Подержал карманник чужой кошелёк в руках сорок минут, и всё: теперь уже кошелёк его, и нельзя отбирать...
По истечении срока давности (кстати, какого?) ворованное становится не украденным, а собственным?+++
То есть, как бы, смиритесь: собственность гуляет по рукам, продаётся и покупается, и это одно из основных её свойств, отрезав которое уже нельзя говорить о ней, как о частной собственности.
Если собственность переходит из рук в руки по добровольному обоюдному согласию и к взаимному удовлетворению, то и слава Богу! А если она переходит методами террора, шантажа, «захватного права», давления, мошенничества, обмана, используя слабость слабой стороны, вынужденной пойти на невыгодную для неё сделку?
Это, наверное, не есть хорошо? Ну, я жду, согласитесь ли вы со мной? Когда пришёл мужик, дал вдове по лбу, отобрал дом, и велел поблагодарить, что не изнасиловал – это не есть хорошо? Или как, по-вашему?
Трудно достучаться до окостенелых мозгов и очерствевших сердец либералов. Приходится вот так, на пальцах раскладывать, домогаясь от них, методом приставания, согласиться, что грабёж – это нехорошо…
А знаете, в чём отличие грабежа от хулиганства? Хулиганство – бескорыстное зло, а грабёж – осуществляется с умыслом заиметь собственность. То есть грабёж выступает источником частной собственности, являясь в то же самое время злейшим врагом этой самой частной собственности! Диалектика, ребята!
Обобранный грабежом человек, несомненно, будет нудеть, что грабёж нарушает права собственника. Но обогатившийся грабежом, нетрудно догадаться, скажет нечто обратное: что я, мол, теперь собственник, а собственность священна. И надо мою собственность оберегать, в том числе и от предыдущего владельца, который нудит, что его ограбили!
+++
Предсказуемо скажут, что государство обязано оберегать частную собственность от грабителей.
Старое государство – старую собственность от новых претендентов.
Новое государство – новую собственность от старых претендентов.
Звучит цинично, но уже более практично, более жизненно.
Допустим, государство основано в сот-надцатом году. Это значит, что после этого года собственность законна. А до него – нет. Если потомок скифов придёт претендовать на Причерноморье, его пошлют по матери. Никто не спорит, что скифы тут когда-то жили, землёй владели, но те времена давно прошли…
Найдя формулу, привязав собственность к сот-надцатому году, мы уже готовы успокоиться сердцем. Вот оно, решение вопроса!
Но только для очень наивных людей.
Кем они в своих фантазиях воображают государство?
Может быть, великаном, который арбитром завис над лилипутами, и грозит им пальцем, более длинным, чем весь лилипут с макушки до пят? Такой великан мог бы вмешиваться в отношения лилипутов (если они перед ним, как на ладони), и пресекать ситуации, в которых лилипуты начали друг друга тузить.
Но правители людские, увы, обычного, чаще ниже среднего, роста…
А может быть, наивный человек представляет себе государство в виде некоего космического закона, безликого и беспристрастного, механически-неотвратимого, потустороннего для всех, и этот механизм нельзя обойти, подкупить, запугать, сломать человеческими силами?
Оставьте иллюзии: государство не великан и не безликий закон Космоса, равноудалённый от всех людей; государство состоит из нас же. И всё, что люди делают друг с другом, делает с ними государство, и они с государством.
Марксисты, хоть у них тараканов в голове немало, один вопрос ставили весьма верно: а кому принадлежит государство? Оно ли владеет собственником – или же собственник владеет им, как своим инструментом?
"Горе — думается мне — тому граду, в котором и улица, и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!" - писал М.Е. Салтыков-Щедрин в 1879 году...
+++
Итак, для простоты: у нас есть мальчик Петя, от природы сильный мальчик. И есть мальчик Федя, который слабый. Объективно. Ну, так получилось. И мальчик Петя отнял у Феди яблоко. Если у мальчиков двусторонние отношения, то этим всё и закончится. Ибо у Феди нет сил противостоять, а совести у Пети тоже нет.
Но усложним ситуацию. В дело вмешивается фактор Г. (государство, или иной заступник). Фактор Г. отнимает у сильного Пети ворованное яблоко и возвращает слабому Феде. И все вроде бы счастливы (кроме Пети), но возникает вопрос: а как это Г. смог у Пети яблоко отобрать?
Раз смог – значит, сильнее. Раз сильнее, то может отобрать и не ворованное яблоко, а какое мальчику мама дала. У Пети, потому что сильнее Пети, и у Феди тем более. Потому что Федя слабее Пети (а Г. сильнее Пети).
А что, если Г. так и сделает? Отберёт яблоки и у Феди, и у Пети, раз самое сильное, и каким-то своим детишкам их отдаст?
И что же у нас получается?
Фактор Г. не исключает грабежа.
Но и отсутствие Г. тоже не исключает грабежа.
Если Г. нет – то ограбить Федю может Петя. Если же Г. есть, то Петя Федю ограбить не может. А Г. ограбить Федю может. Или даже Петя – если с согласия Г.
Государство представляется многим в виде треугольника, вершина которого, пользуясь своим высоким положением, разводит дерущиеся углы основания треугольника.
Теоретически так и должно быть.
На практике вершина треугольника может ограбить как один из углов основания, так и оба угла. Притом, что усечение вершины приведёт только к страшной драке нижних углов между собой…
+++
Смысл идеи цивилизации в том, что рыба есть рыбу, и зверь зверя, а человек человека кушать не должен.
Расскажите такое зверю – и зверь посмотрит на вас круглыми изумлёнными глазами. И – если владеет даром слова – то скажет:
- Это какая-то нелепость! Как это – сильный не пожирает слабого?
Это природе противно! Если он не пожирает – значит, вы про него наврали, и он не сильный, а слабый и трусливый. А если он действительно сильный – то кто ему запретит? Да и в чём тогда его сила - если он слабых не пожирает? Чем он тогда докажет, что он их сильнее?!
В основе цивилизации лежит идея Справедливости, даже не чуждая, а попросту потусторонняя для животного мира. Зверь может, иногда, явить и жалость, и снисхождение, и защиту, даже чужого (говорят, бегемоты отбивают у крокодилов антилоп, из чувства травоядной солидарности). Но выработать какую-то обобщённую идею Справедливости взамен закона Силы – зверь не может, сколько бы раз он не проявил добродушие по конкретным поводам.
Кошка может выкормить крысят, и будет считать ЭТИХ крысят своими котятами, но других грызунов она ловить и жрать не прекратит.
В отношении частной собственности идея Справедливости преломляется в идею регуляции, которая одновременно и защищает, и ликвидирует частную собственность.
Тот, кто не владеет диалектикой, никогда такого понять не сумеет. Он скажет: если защищает – то не ликвидирует. А если ликвидирует – то не защищает.
Но в том-то и дело, что «частную собственность вообще», не отдельного лица, а всех членов общества – невозможно защитить, не ликвидировав крайности частной собственности, её наиболее выпуклые и полные проявления.
Это связано вот с чем: ничто частное не может стать общим законом, не перестав при этом быть частным случаем. Разумеется, если частную собственность пытаются сделать всеобщим законом, то она подпадает под это общее логическое правило (и даже закон логики).
Проще сказать, частная собственность одного лица – враждебна частной собственности другого лица. И если слишком хорошо защищать частную собственность у одних лиц – то получится неизбежный нигилизм по отношению к частной собственности других лиц.
А если защищать её у всех поровну, то получится – ни у кого в отдельности, никому никаких исключений из общего правила. А что же частного в том, что на тебя распространили общее правило?
+++
Регулируемая форма собственности – это такая форма владения собственностью, которая неразрывно увязана с понятиями юридической и нравственной Справедливости. Это очень сложная система, поэтому на протяжении тысячелетий истории она всё время ломалась и прерывалась.
Постоянно возникали системы, которые ближе к живой дикой природе: если Г. слаб, то Петя зверствует над Федей, а если Г. силён – то зверствует уже он, и над Петей, и над Федей. Потому что фактор Г. – это ведь тоже персона или совокупность персоналий, как Петя и Федя! Из фактора Г. нельзя исключить личностное, субъективное начало (хотя многие пытались).
Когда одни считают, что цель цивилизации – насаждение частной собственности, а другие – в том, чтобы отменить её, ошибаются обе стороны дискурса.
Они, бедняжки, не понимают, что насаждение частной собственности и её уничтожение – на самом деле ОДНО И ТО ЖЕ. Это две стороны одного процесса, имя которому «моё – не твоё». Когда мы насаждаем собственность Пети – мы уничтожаем собственность Феди (спросите у американцев – куда подевалась собственность индейских племён?).
Если моё стало твоим – то я потерял собственность (экспроприирован), а ты – обрёл. Если наоборот, твоё стало моим, то уже я выступаю собственником, а ты – лишённым собственности.
И в итоге получается «поменять царя на Хрущева», т.е. «шило на мыло». Что тот, что этот… Не буду продолжать, сами понимаете.
Бесконечная драка за собственность, выступающая источником собственности, началась в животном мире, и доселе не прекращается. Цивилизация может сказать о ней (о т.н. «зоомахии») только одно: «а вы, друзья, как ни садитесь…».
У цивилизации есть своя цель, цель очень сложная – увязать вопросы владения и пользования с обобщёнными сакральными (культовыми) идеями Справедливости и Законности (в первоначальном смысле понятия «законность», т.е. соответствие неизменным скрижалям).
Такие формы владения и распоряжения имуществом не являются безусловными – но именно и только потому (в отличие от классической частной собственности) они и сохраняются за всеми членами общества. Речь идёт о том, что у каждого человека должна быть собственная, неприкосновенная жизнь, а не придаток к чужой жизни.
И эта его собственная, ему, а не господину его, принадлежащая жизнь – оберегается всем обществом, коллективным разумом, законодательством и гражданскими институтами, наукой и культурой, и всем прочим.
Сложно?
Разумеется, более чем.
Само собой, у животных всё проще и естественнее устроено.
Но потому никакой вид животных своей цивилизации, параллельной человеческой, и не создал…
В. Авагян, ведущий экономической рубрики ЭиМ